Подборка текстов для диктантов. 9-й класс

1

Державин застал русский язык в один из самых бурных и сложных периодов его вечного становления. Грамматика, всегда отстающая от жизни самого языка, не успела ещё понять и закрепить его навыки, отчасти неисследованные, отчасти меняющиеся.

Не видя установленного закона, чувствовал он себя вправе поступать вольно, подчиняясь лишь внутреннему чутью и обычаю, но более - свободной филологической морали.

Для грамматиста благо есть то, что правильно, то есть учтено и зарегистрировано. Для Державина же правильно всё, что выгодно и удобно, что способствует его единственной цели - выразить мысль и чувство.

Его эстетика полностью подчинена выразительности.

В русский язык, не смущаясь, заносит он германизмы, как первобытный пастух тащит к себе овец из чужого стада. В слове видел он материал, принадлежащий ему всецело. Нетерпеливый, упрямый и порой грубый, он со словом обращался так же: гнул его на колено, по выражению Аксакова. Не мудрено, что плоть русского языка в языке державинском изрядно надломлена или вывихнута. Но дух дышит мощно и глубоко. Это язык первобытный, творческий. В нём - абсолютная творческая свобода, удел дикарей и гениев.

(из романа В.Ходасевича «Державин», 166 слов)

2

Все те свойства, которых была лишена русская жизнь, о которых она даже не подозревала, как нарочно соединялись в личности Чаадаева: огромная внутренняя дисциплина, высокий интеллектуализм, нравственная архитектоника и холод маски, медали, которым окружает себя человек, сознавая, что в веках он - только форма, и заранее подготовляя слепок для своего бессмертия.

Еще более необычным для России был дуализм Чаадаева, ясное им различение материи и духа. Россия, в глазах Чаадаева, принадлежала еще вся целиком к неорганизованному миру. Он сам был плоть от плоти этой России и посмотрел на себя как на сырой материал. Результаты получились удивительные. Идея организовала его личность, не только ум, дала этой личности строй, архитектуру, подчинила ее себе всю без остатка и, в награду за абсолютное подчинение, подарила ей абсолютную свободу.

Я думаю, что страна и народ уже оправдали себя, если они создали хоть одного совершенно свободного человека, который пожелал и сумел воспользоваться своей свободой. Чаадаев был первым русским, в самом деле, идейно, побывавшим на Западе и нашедшим дорогу обратно.

А сколькие из нас духовно эмигрировали на Запад! Сколько среди нас - живущих в бессознательном раздвоении, чье тело здесь, а душа осталась там!

Чаадаев знаменует собой новое, углубленное понимание народности как высшего расцвета личности - и России - как источника абсолютной нравственной свободы.

(из статьи Осипа Мандельштама «Пётр Чаадаев», 200 слов)

3

Дельвиг первоначальное образование получил в частном пансионе; в конце 1811 года вступил он в Царскосельский лицей. Способности его развивались медленно. Память у него была тупа, понятия ленивы. На 14-м году он не знал никакого иностранного языка и не оказывал склонности ни к какой науке. В нем заметна была только живость воображения. Однажды вздумалось ему рассказать нескольким из своих товарищей поход 1807 года, выдавая себя за очевидца тогдашних происшествий. Его повествование было так живо и правдоподобно и так сильно подействовало на воображение молодых слушателей, что несколько дней около него собирался кружок любопытных, требовавших новых подробностей о походе. Слух о том дошел до нашего директора В. Ф. Малиновского, который захотел услышать от самого Дельвига рассказ о его приключениях. Дельвиг постыдился признаться во лжи столь же невинной, как и замысловатой, и решился ее поддержать, что и сделал с удивительным успехом, так что никто из нас не сомневался в истине его рассказов, покамест он сам не признался в своем вымысле. Будучи еще пяти лет от роду, вздумал он рассказывать о каком-то чудесном видении и смутил им всю свою семью. В детях, одаренных игривостию ума, склонность ко лжи не мешает искренности и прямодушию. Дельвиг, рассказывающий о таинственных своих видениях и о мнимых опасностях, которым будто бы подвергался в обозе отца своего, никогда не лгал в оправдание какой-нибудь вины для избежания выговора или наказания.

(из заметки А.С.Пушкина «О Дельвиге», 218 слов)

4

Читал недавно отпечатанную третью главу «Онегина». Во всей главе необыкновенное движение поэтического духа. Есть места до того очаровательные и увлекающие, что, читая их, перестаешь думать и весь отдаешься чувству, которое в них скрыто, буквально сливаешься с душою поэта. Письмо Татьяны удивительным образом соглашает вещи, по-видимому, несогласимые: исступление страсти и голос чистой невинности. Бегство ее в сад, когда приехал Онегин, полно того сладостного смятения любви, которое, казалось бы, можно только чувствовать, а не описывать, - но Пушкин его описал. Это место, по-моему, вместе с русскою песнью, которую поют вдали девушки, собирающие ягоды, лучшее во всей главе. Здесь поэт вполне совершил дело поэзии: он погрузил мою душу в чистую радость полной и свободной жизни, растворив эту радость тихой задумчивостью, которая неразлучна с человеком, как печать неразгаданности его жребия, как провозвестие чего-то высшего, соединенного с его бытием. Поэт удовлетворил неизъяснимой жажде человеческого сердца.

Замечу еще одно достоинство языка Пушкина, показывающее вместе и талант необыкновенный, и глубокое знание русского языка, а именно: редкую правильность среди самых своенравных оборотов. В его могучих руках язык этот так гибок, что боишься, как бы он не изломался в куски. На деле видишь другое - видишь разнообразнейшие и прелестные формы там, где боялся, чтобы рука поэта не измяла материал в слишком быстрой игре, - и видишь формы чисто русские.

(ИЗ дневника Александра Васильевича Никитенко - историка литературы, цензора, профессора Санкт-Петербургского университета, 207 слов)

5

Жизнь Лермонтова, такая короткая, оказалась парадоксальным образом связана с Кавказом, с его ослепительной, чуть оперной красотой. На Кавказ его несколько раз возили, когда он был ещё ребёнком. Позже его дважды высылали туда на военную службу. Наконец, именно там он был убит на дуэли, когда ему было всего двадцать семь лет. Там же, на Кавказе, происходит действие его романа «Герой нашего времени» и его поэмы «Демон», на протяжении полувека владевшей умами русских читателей. Кавказ присутствует во всём творчестве Лермонтова: и его подлинно романтическое очарование, и некоторая театральность. Писать Лермонтов начал очень рано: стихотворение «Ангел», известное каждому русскому читателю, было написано им в возрасте восемнадцати лет; и хотя он и в дальнейшем продолжал писать в столь же «байроническом» ключе, да и его дуэль отчасти явилась данью некоему «байронизму», который он усиленно «примерял» на самого себя, общая эволюция его творчества, его движение, как в стихах, так и в прозе, шли от романтизма, несколько даже чрезмерного, преувеличенного, свойственного ему в юности, к реалистической сдержанности и простоте.

(из эссе Джона Бойнтона Пристли «Русские писатели «романтического века», 162 слова)

6

Если бы сейчас среди нас жил Гоголь, мы относились бы к нему так же, как большинство его современников: с жутью, с беспокойством и, вероятно, с неприязнью: непобедимой внутренней тревогой заражает этот, единственный в своем роде, человек: угрюмый, востроносый, с пронзительными глазами, больной и мнительный.

Источник этой тревоги - творческая мука, которою была жизнь Гоголя.

Та самая Русь, о которой кричали и пели кругом славянофилы, сверкнула Гоголю, как ослепительное видение, в кратком творческом сне. Она далась ему в красоте и музыке, в свисте ветра и в полете бешеной тройки.

Что изменило ослепительное видение Гоголя в действительной жизни? Ничего. Здесь - осталась прежняя, «недостойная избранья» Россия.

Там сверкнуло чудесное видение. Как перед весною разрываются иногда влажные тучи, открывая особенно крупные, точно новорожденные и омытые звезды, так разорвалась перед Гоголем непроницаемая завеса дней его мученической жизни; а с нею вместе - завеса вековых российских буден; открылась, омытая весенней влагой, синяя бездна, «незнакомая земле даль», будущая Россия.

Такая Россия явилась только в красоте, как в сказке, зримая духовным очам. Вслед за Гоголем снится она и нам.

Чем безлюдней, чем зеленее кладбище, тем громче песня соловья в березовых ветвях над могилами. Все кончается, только музыка не умирает. «Если же и музыка нас покинет, что будет тогда с нашим миром?» - спрашивал «украинский соловей» Гоголь. Нет, музыка нас не покинет.

(из статьи А.Блока «Дитя Гоголя», 210 слов)

7

В ЗВЁЗДНОЙ ПУСТЫНЕ

Тих под пустынею звёздною
Странника избранный путь,
В даль, до конца неизвестную,
Белые крылья влекут.

День и ночь и всю вечность плывут и плывут над землёй облака. Дома, под крышей мастерской, везде, где неба не видно, мы знаем, что есть облака.

Если небо просторно, пустынно, и солнце от зноя стоит, в нашем сердце идут облака. Их шорох, как тихая вечная музыка, которая гонит надежду. И не знаешь, что лучше, этот тоскующий шелест или пустынная радость, когда нечего больше желать. Путь облаков тих, как дыхание, как неспетая, несложенная песня, слова которой втайне знаешь.

Облака, звёзды и солнце идут в одну сторону. В этой безумной и короткой неутомимости, в этом беге в бесконечность есть тоска, есть невозможность, и от нее рвётся душа.

Есть мысль: земля - небесная звезда. В ней больше восторга и свободы, чем в целой жизни.

Сама мысль есть уже не жизнь, а больше жизни. От её пришествия вспыхивают самые далёкие миры.

Мысль не знает страданья и радости, она знает одно, что есть неизвестное. Она может восстать и на истину, если эта истина не нужна человеку.

(из рассказа Андрея Платонова «В звёздной пустыне», 179 слов)

8

Подобно тому, как богат не тот, кто во многом имеет нужду, но кто ни в чем не нуждается, так и славен не тот, кто ищет славы, но кто презирает ее. Ведь земная слава только тень славы. Видя написанный на картине хлеб, никто не прикасается к картине, хотя бы мучился ужасным голодом. Не гоняйся же и ты за тенью, - ведь это тень славы, а не слава. … «Откуда же, - спросишь, - желание славы, и отчего происходит эта страсть?» От малодушия, от несовершенного смысла, от детского понятия. Перестанем же быть детьми, и станем мужами; будем не за тенью гоняться, но искать везде истины - и в богатстве, и в удовольствиях, и в наслаждениях, и в славе, и в могуществе, - и эта болезнь прекратится, а вместе с нею и другие многие. Гоняться за тенью свойственно безумному. Пристрастие к славе есть своего рода безумие, которое гораздо сильнее безумия, обнаруживаемого при сумасшествии. В самом деле, не ясное ли и очевидное сумасшествие, не болезнь ли всякого сумасшествия жесточе - презирать постоянно пребывающее, и с великим тщанием гоняться за скоропреходящим? Скажи, если бы кто стал догонять ветер или захотел схватить его, не назвали ли бы того безумным? Все ведь настоящее - тень; укажешь ли ты на славу, или на могущество, на почести, на богатство, на удовольствие, или на что бы то ни было другое житейское. Потому-то и пророк все человеческие замыслы называет дымом и цветом травным.

(святитель Иоанн Златоуст. Толкование на 2-е послание к Коринфянам, 225 слов)

9

Море в «Алых парусах» - это не только то великое пространство, в которое с надеждой на счастье вглядывается Ассоль, но еще и беспредельность пространства и времени того сверхъестественного мира, в котором только и может зародиться и совершиться то, что кажется невозможным для приземленного ума. Море - образ того беспредельного и вечного бытия, которое то бурно и грозно, то почти неслышно воздыхает и плещется у самого порога нашего восприятия, оставаясь неотступным пониманию.

А бeлый корабль и алые паруса - это символы, указывающие верующим читателям на Церковь и Христа, поскольку уже с первых столетий христианства Церковь в учении святоотеческом была связана с символом корабля. Церковь и доныне для каждого из нас - корабль спасения, преодолевающий жизненные бури и приводящий верных к тихой гавани Божественной любви - Иисусу Христу.

В те дни, когда изгоняли и убивали священников и сжигали Евангелие на уличных кострах, в советской России человек писал книги. Писал где попало - на камне, на ящике, на чужих столах в нетопленой квартире. И вот в душе Грина разверзлась такая пустота, что он едва не кричал от страха.

Мы не знаем - думал ли он в этот момент о Боге, но знаем, что Бог помнил о нем и вложил в его измученное сердце пророческие слова, обращенные к тем, кто еще верил, что мир - это не только кровь, голод, предательство. И вот эта книга перед нами.

(из статьи отца Пафнутия Жукова, 223 слова)

Подборка текстов для диктантов. 10-й класс

1

Филолог ни в коем случае не имеет права на любование своей субъективностью, на культивирование субъективности. Но он не может оградиться от произвола надежной стеной точных методов, ему приходится встречать эту опасность лицом к лицу и преодолевать ее. Дело в том, что каждый факт истории человеческого духа есть не только такой же факт, как любой факт «естественной истории», со всеми правами и свойствами факта, но одновременно это есть некое обращение к нам, молчаливое окликание, вопрос.

Мы - эти читатели, вступающие с автором в общение, аналогичное (хотя никоим образом не подобное) общению между современниками. Изучая слово поэта и мысль мыслителя прошедшей эпохи, мы разбираем, рассматриваем, расчленяем это слово и эту мысль, как объект анализа; но одновременно мы позволяем помыслившему эту мысль и сказавшему это слово апеллировать к нам и быть не только объектом, но и партнером нашей умственной работы.

Одна из главных задач человека на земле - понять другого человека, не превращая его мыслью ни в поддающуюся «исчислению» вещь, ни в отражение собственных эмоций. Эта задача стоит перед каждым отдельным человеком, но и перед всей эпохой, перед всем человечеством. Чем выше будет строгость науки филологии, тем вернее сможет она помочь выполнению этой задачи. Филология есть служба понимания.

(из статьи Сергея Аверинцева «Похвальное слово филологии», 193 слово)

2

В глубине «русского романа» обыкновенно лежит нечто подобное притче: иногда «готовой» притче, вынесенной в эпиграф (как евангельская притча о зерне в «Братьях Карамазовых», как аллегорически истолкованный эпизод со свиным стадом в «Бесах», как библейский эпиграф в «Анне Карениной»). Таким образом, все «реалистическое» повествование оказывается измерено мерой этой заданной темы - то есть, понято тоже как своего рода притча: оторвано от собственной данности, напряжено к некоторому искомому смыслу. При этом повествование слишком обширно, свободно и подробно выписано, чтобы каждый его момент мог пониматься как прямо символический: между предельным смыслом, к которому тяготеет «русский роман», и его художественной плотью существует огромная асимметрия.

Путь позднего Льва Толстого к художественному минимализму «народных рассказов» представляется совершенно естественной попыткой выровнять эту асимметрию, приблизиться к классической притче. В случае Достоевского можно наблюдать другую технику упрощения этой асимметрии: навязчиво повторяющиеся из романа в роман детали, сюжетные ситуации, диспозиции действующих лиц вычленяют - внутри реалистического письма - некоторые устойчивые, хотя до конца и не проясняемые символические парадигмы (такие, как, скажем, «сад», «перелезание через ограду» и т.п.).

Теперь необходимо объясниться, что в данном случае имеется в виду под притчей. Притча - это то, что можно видеть без слов - или сквозь слова. Это собственно смысловое событие; приблизительно говоря, это явление «совершенно другого» в «здешней» реальности. Или, на языке автора «Поэмы о Великом Инквизиторе», Ивана Карамазова, - неевклидово схождение параллельных.

(из статьи Ольги Седаковой «Прича и русскй роман», 213 слов)

3

Тургенев - романист известный и у нас и на Западе. Он был, наверно, первым из русских писателей, получившим всемирное признание, но он писал про себя: «Кому нужен роман в эпическом значении этого слова, тому я не нужен; но я столько же думаю о создании романа, как о хождении на голове: что бы я ни писал, у меня выйдет ряд эскизов».

Конечно, Тургенев писал романы, но он писал свои романы, он создавал роман как новый жанр. В его романе иную роль занял пейзаж, иную роль занял характер, который часто давался как открытие. Фигура Базарова оказалась для современников и ближайших потомков не только фигурой героя романа, не только одним из тех детей, деятельность которых противоречит устою жизни отцов. Базаров оказался человеком нового времени, нового мировоззрения, нового метода жизни, он оказался человеком с иными требованиями к себе.

Великий физиолог И.Павлов в жизни своей руководился образом Базарова; это был человек его нравственного идеала. А для Тургенева Базаров внезапно оказался именно героем, соотнесенным с Пугачевым, - человеком, вырастающим из земли.

Конечно, писатели не выдумывают людей, которые действуют в их романах, но они их как бы «выщупывают», освобождают характер от случайности; они создают новые патенты на человеческий характер, предвидя людей завтрашнего дня.

(из статьи Виктора Шкловского «Воздух Тургенева», 195 слов)

4

Наскоро одевшись, сошел я в сад, а оттуда в рощу. Я пробирался туда, где гуще зелень, где смолистее запах деревьев и куда веселее заглядывал солнечный луч, радуясь, что удалось там и сям пронизать мглистую густоту листьев. Было прекрасное утро.

Скоро я набрал мой букет, простой, бедный. Его бы стыдно было внести в комнату; но как весело билось мое сердце, когда я собирал и вязал его! Шиповнику и полевого жасмина взял я еще на месте. Я знал, что недалеко есть нива с дозревавшею рожью. Туда я сбегал за васильками. Я перемешал их с длинными колосьями ржи, выбрав самые золотые и тучные. Тут же, недалеко, попалось мне целое гнездо незабудок, и букет мой уже начинал наполняться. Далее, в поле, нашлись синие колокольчики и полевая гвоздика, а за водяными, желтыми лилиями сбегал я на самое прибрежье реки. Наконец, уже возвращаясь на место и зайдя на миг в рощу, чтоб промыслить несколько ярко-зеленых лапчатых листьев клена и обернуть ими букет, я случайно набрел на целое семейство анютиных глазок, вблизи которых, на мое счастье, ароматный фиалковый запах обличал в сочной, густой траве притаившийся цветок, еще весь обсыпанный блестящими каплями росы. Букет был готов. Я перевязал его длинной, тонкой травой, которую свил в бечеву, и вовнутрь осторожно вложил письмо, прикрыв его цветами, - но так, что его очень можно было заметить, если хоть маленьким вниманием подарят мой букет.

(из рассказа Ф.М.Достоевского «Маленький герой», 221 слово)

5

Положительный общественный идеал еще не был вполне ясен уму Достоевского по возвращении из Сибири. Но три истины в этом деле были для него совершенно ясны: он понял прежде всего, что отдельные лица, хотя бы и лучшие люди, не имеют права насиловать общество во имя своего личного превосходства; он понял также, что общественная правда не выдумывается отдельными умами, а коренится во всенародном чувстве, и, наконец, он понял, что эта правда имеет значение религиозное и необходимо связана с верой Христовой, с идеалом Христа.

Смысл романа «Преступление и наказание», при всей глубине подробностей, очень прост и ясен, хотя многими и не был понят. Главное действующее лицо - представитель того воззрения, по которому всякий сильный человек сам себе господин и ему все позволено. Во имя своего личного превосходства, во имя того, что он сила, он считает себя вправе совершить убийство и действительно его совершает. Но вот вдруг то дело, которое он считал только нарушением внешнего бессмысленного закона и смелым вызовом общественному предрассудку, - вдруг оно оказывается для его собственной совести чем-то гораздо большим, оказывается грехом, нарушением внутренней, нравственной правды. Нарушение внешнего закона получает законное возмездие извне в ссылке и каторге, но внутренний грех гордости, отделивший сильного человека от человечества и приведший его к человекоубийству, - этот внутренний грех самообоготворения может быть искуплен только внутренним, нравственным подвигом самоотречения. Беспредельная самоуверенность должна исчезнуть перед верой в то, что больше себя, и самодельное оправдание должно смириться перед высшей правдой Божией, живущей в тех самых простых и слабых людях, на которых сильный человек смотрел как на ничтожных насекомых.

(В.С.Соловьёв «Первая речь в память Достоевского», 248 слов)

6

У Достоевского покаяние всегда на пользу, оно всегда к добру и исцелению. Салтыков-Щедрин описывает покаяние, которое добивает… Сестра Порфирия Головлёва соучаствовала во многих его мерзостях. И вдруг она прозревает и понимает, что именно она (вместе с братом) виновата в гибели всех людей, которые встречались им на жизненном пути. Казалось бы, так естественно было предложить здесь линию, скажем, «Преступления и наказания»: покаяние - обновление - воскресение. Но - нет. Салтыков-Щедрин показывает страшное покаяние - покаяние без Христа, покаяние совершаемое перед зеркалом, а не перед ликом Спасителя. В христианском покаянии человек кается перед Христом. Он говорит: «Господи, вот во мне это было, убери это от меня. Господи, не запомни меня таким, каким я был в эту минуту. Сделай меня другим. Сотвори меня другим». А если Христа нет, то человек, как в зеркало, насмотревшись в глубины своей души, окаменевает от ужаса, как человек, насмотревшийся в глаза Медузе Горгоне. И вот точно так же сестра Порфирия Головлёва, осознав глубину своего беззакония, лишается последней надежды. Она все делала ради себя, а познав себя, видит бессмыслицу своих дел… И кончает жизнь самоубийством. Неправедность её покаяния видна из второго покаяния, описанного в «Господах Головлёвых». На страстной седмице в Великий Четверг, после того, как в доме у Головлёва священник читает службу «Двенадцати Евангелий», «Иудушка» всю ночь ходит по дому, он не может уснуть: он слышал о страданиях Христа, о том, что Христос прощает людей, и в нем начинает шевелиться надежда - неужели же и меня он может простить, неужели же и для меня открыта возможность Спасения? И на следующий день поутру он бежит на кладбище и умирает там на могиле своей матери, прося у неё прощения…

(из книги Андрея Кураева «Дары и анафемы. Что христианство приесло в мир», 262 слова)

7

Толстой мне страшен иногда, несмотря на правду его. Толстой так возненавидел мир, так осудил его и, осудив, так безнадежно бросил его, - что всякому, кто уходит с Толстым, надо бы умереть от страха за мир, а остающемуся в мире, с миром, - умереть от страха за Толстого. В самом деле, что нам говорит Толстой?

Будьте совершенны. Сию минуту, сейчас, все сделайтесь, сразу, вполне совершенными. "Стоит только сговориться" - и вы все исполните. Вы можете исполнить стать в один миг все совершенными, вы только не хотите. Это злая воля. Ваша человеческая злая воля, одна, при­чиной тому, что мир несовершенен. Вы виноваты во всем.

Его абсолютная правда - звезда, но он не только не указывает к ней путей - он не хочет, чтобы к ней был путь, он не любит ищущих пути, не верит идущим. Он требует, чтобы все тотчас же и сразу очутились на этой звезде, а если нет - то все равны, все одинаково никуда негодны. Пропало человечество. Насмешка - история. Как были люди злы волей - так и остались. И какие основания верить, что завтра или послезавтра вдруг наступит момент, когда все люди сразу сделаются совершенными, верить, несмотря на длинную цепь прошлых бесплодных дней? Это мог бы разве безумец. Уж, конечно, не Лев Толстой, уважающий не толь­ко высший разум, но даже простой "здравый смысл", - настаивающий на здравом смысле. Толстой - величайший пессимист нашего времени. И он не учитель, потому что он ничему не учит. Он только показывает нам абсолют, цель, совершенство - и утверждает непереходимую бездну, отде­ляющую человечество от этого абсолюта.

(из статьи З.H Гиппиус «Толстой и Плеханов», 253 слова)

8

ПРОБУЖДЕНИЕ В КОНЦЕ ЖИЗНИ

Главный герой повести Льва Толстого - чиновник средних лет, не представляющий собой ничего особенного, но заносчивый и поглощенный собой, - долго и мучительно умирает от болезни желудка. Чувствуя приближение смерти, Иван Ильич понимает, что всю свою жизнь он заслонял свое сознание от идеи смерти, заботясь о внешности, деньгах и престиже. Каждый, кто высказывает безосновательные надежды на его выздоровление, приводит Ивана Ильича в ярость, потому что продлевает эту ложь.

Однажды, ведя удивительный разговор в самой глубине своего «Я», Иван Ильич внезапно осознает с потрясающей ясностью, что он плохо умирает потому, что плохо жил.

Вся его жизнь была неправильной. Скрываясь от смерти, он скрывался и от самой жизни. Иван Ильич сравнивал свою жизнь с ощущением, которое часто испытывал в железнодорожном вагоне: в то время как ему казалось, что он движется вперед, вагон на самом деле катился назад. Короче говоря, Иван Ильич испытал «осознание бытия».

Чувствуя приближение смерти, он обнаруживает, что у него еще есть время. Он начинает понимать, что не он один - все живые существа должны умереть. Он открывает новое для себя чувство - сострадание. Начинает чувствовать нежность к другим людям: к маленькому сыну, который целует его руку, к молодой жене. Ему жаль, что он обрекает их на страдания, и когда к нему наконец приходит смерть, он встречает ее уже не с болью, но с радостью сострадания.

Эта повесть - не только литературный шедевр, а еще и очень эффективный урок. Ее необходимо перечитывать тем людям, которым предстоит находить слова утешения для умирающих.

(из книги И.Ялома "Вглядываясь в солнце", 240 слов)

9

Дважды сверкнула Аполлинария Суслова в русской культуре отражённым светом: в лучах славы Достоевского и Розанова. Таковы факты. Но вопросы остаются. Аполлинария прожила долгую жизнь. Но это была удивительно несостоявшаяся жизнь. Неудачный роман. Странный, словно ненастоящий брак. И сколько кроме этого странного, несостоявшегося! Литературные опыты её были неудачны, писала она вяло и бесцветно, а влюблённый Достоевский исправно публиковал всё, что она писала. Пробовала получить высшее образование - недоучилась: скучно. С революционерами не сошлась: беспокойно. Детей не было, взяла воспитанницу, та утопилась. Родной отец жаловался на неё: «Враг рода человеческого поселился в моём доме». И неужели всё дело в несносном характере? Ведь женщина была незаурядная, сильная.

Читая книгу, находишься под впечатлением, что «за кадром» остаётся что-то важное, что могло бы объяснить многое в судьбе А.Сусловой. И не её одной. Она была из поколения эмансипированных женщин 60-х годов, «нигилистка». В этом кругу главной доблестью была борьба с предрассудками, куда прежде всего попадали религия, нравственные принципы, сострадание («страдать заставлял» - вспомним упрёк Сусловой Достоевскому). Те шестидесятники ставили своей задачей разрушить государство, церковь, семью, культуру. И в первую очередь разрушали самое важное в себе.

Письма и записи Сусловой заставляют думать, что в её душе ампутирована существенная способность - любить и сострадать, готовность самой пострадать за другого. Холодный рассудок да «естественные» потребности - вот всё, чо остаётся в душах, избравших нигилизм.

Презирая «сантименты», рекламируя деловитость, позитивное знание, нигилисты разрушали в себе элементарные, но драгоценные человеческие качества. Любовь к абстрактному человечеству сочеталась у них с ужасающей чёрствостью к ближнему - к конкретному человеку. Об этом писали Тургенев, Писемский, Лесков.

(из статьи Валерия Керимова «Аполлинария Суслова»)

Подборка текстов для диктантов. 11-й класс

1

Наше воображение пресытилось кровавыми картинами смерти, тысячами трупов, неутолимыми материнскими слезами, грозным заревом пылающих деревень, и нежная поэзия Чехова с его усталыми, спящими полями, облитыми кротким светом вечерней зари, с его росистыми утрами на берегах медленных, заросших камышами рек, с ночными дорогами среди искрящихся снегов, с пахучими летними полднями и шумными веселыми дождями, с прекрасными женскими лицами, так очаровательно улыбающимися сквозь светлые слезы,- вся эта драгоценная прелесть чеховской поэзии представляется нам далекой, бесконечно милой сказкой. И теперь, когда наступает время великих, грубых, твердых, дерзновенных слов, жгущих, как искры, высеченные из кремня, - благоуханный, тонкий, солнечный язык чеховской речи кажется нам волшебной музыкой, слышанной во сне.

Чехов был истинным глубоко русским художником, каким до него был разве только один Пушкин. Никто так тонко и проникновенно не чувствовал грусти и шири русской природы. Русская жизнь зачерпнута им повсеместно до самого дна и отражена с мельчайшей правдивостью. Не его вина, если эта жизнь в художественном изображении выходила серой, тоскливой, низменной, неустроенной и дикой. Он, как врач, вооруженный громадным знанием, чуткостью, хладнокровным опытом и необычайной наблюдательностью, вдумчиво прислушивался к течению русской жизни и рассказывал нам о наших болезнях, о равнодушии, лености, невежестве, грязи, халатности, мелком зверином эгоизме, трусости, дряблости.

(из очерка А.И.Куприна «Памяти Чехова», 194 слова)

2

Уже давно замечено, что фанатизм русской радикальной интеллигенции тесно связан с ее бессознательной религиозностью. Всякую социальную утопию она принимает как религиозный догмат, как откровение, коего каждая буква священна.

В существе своем максимализм - не более и не менее как извращение одной из наиболее привлекательных и ценных сторон русского характера. Это сбившееся с пути религиозное искание.

Извращение лучшего из человеческих качеств становится источником худшего из зол. Сбившееся с пути религиозное искание обращается на недостойные предметы и создает себе идолов.

А идолы обыкновенно бывают ревнивы, завистливы, бесчеловечны и кровожадны. И все человеческое забывается и утрачивается в этом идолослужении.

Идол требует от своего поклонника высшей жертвы: он пожирает его самого, убивает в нем человеческое чувство, уничтожает всякую общественность.

По отношению к безусловной правде максимализм уместен: она действительно требует от человека, чтобы он отдавался ей всем сердцем, всем своим существом.

Но беда наша в том, что мы почитаем как безусловное те временные ценности политического рынка, коим сегодня цена одна, а завтра другая.

Неудивительно, что жизнь прошла мимо и разбила наших идолов. И мы не должны этому печалиться: крушение кумиров освобождает душу от плена, делает ум открытым для искания и подготовляет новый подъем - в сферу действительно Безусловного.

(из очерка кн. Е.Н.Трубецкого «Максимализм», 192 слова)

3

Я понял, что на этот раз опасность действительно велика. Дорога к разъезду мне была отрезана, с двух других сторон двигались неприятельские колонны. Оставалось скакать прямо от немцев, но там далеко раскинулось вспаханное поле, по которому нельзя идти галопом, и я десять раз был бы подстрелен, прежде чем вышел бы из сферы огня. Я выбрал среднее и, огибая врага, помчался перед его фронтом к дороге, по которой ушёл наш разъезд. Это была трудная минута моей жизни. Лошадь спотыкалась о мёрзлые комья, пули свистели мимо ушей, взрывали землю передо мной и рядом со мной, одна оцарапала луку моего седла. Я не отрываясь смотрел на врагов. Мне были ясно видны их лица, растерянные в момент заряжания, сосредоточенные в момент выстрела. Невысокий пожилой офицер, странно вытянув руку, стрелял в меня из револьвера. Этот звук выделялся каким-то дискантом среди остальных. Два всадника выскочили, чтобы преградить мне дорогу. Я выхватил шашку, они замялись. Может быть, они просто побоялись, что их подстрелят их же товарищи.

Всё это в ту минуту я запомнил лишь зрительной и слуховой памятью, осознал же это много позже. Тогда я только придерживал лошадь и бормотал молитву Богородице, тут же мною сочинённую и сразу забытую по миновании опасности.

(Николай Гумилев «Записики кавалериста», 194 слова)

4

Теперь, когда наша несчастная родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую ее загнала «великая социальная революция», у многих из нас все чаще и чаще начинает являться одна и та же мысль.

Эта мысль настойчивая.

Она - темная, мрачная, встает в сознании и властно требует ответа.

Она проста: а что же будет с нами дальше?

Безумство двух последних лет толкнуло нас на страшный путь, и нам нет остановки, нет передышки. Мы начали пить чашу наказания и выпьем ее до конца.

Там, на Западе, будут сверкать бесчисленные электрические огни, летчики будут сверлить покоренный воздух, там будут строить, исследовать, печатать, учиться...

А мы... Мы будем драться.

Ибо нет никакой силы, которая могла бы изменить это.

Мы будем завоевывать собственные столицы.

И мы завоюем их. И война кончится.

Тогда страна окровавленная, разрушенная начнет вставать... Медленно, тяжело вставать.

Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова.

Платить за безумство мартовских дней, за безумство дней октябрьских, за самостийных изменников, за развращение рабочих, за Брест, за безумное пользование станком для печатания денег... за все! И мы выплатим.

Кто увидит эти светлые дни?

Мы?

О нет! Наши дети, быть может, а быть может, и внуки, ибо размах истории широк и десятилетия она так же легко «читает», как и отдельные годы.

И мы, представители неудачливого поколения, умирая еще в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям:

- Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!

(из фельетона Михаила Булгакова «Грядущие перспективы», 240 слов)

5

Он влился в свое поколение и стал одним из тех, кто сообщил этому поколению неповторимый облик. Впоследствии их назвали - комсомольцы двадцатых годов. Они врезались в историю на взмыленных конях и наполнили трагические годы гражданской войны отчаянным и веселым молодым напором. Они увидели смерть вблизи, когда были еще юнцами, почти мальчиками, крещенные революционной эпохой, они вынесли из этой купели особую закалку, особый романтический склад души и нерассуждающую готовность к самопожертвованию.

Они торопились жить: шестнадцатилетними они становились во главе полков, уездов, чуть ли не губерний, они рвались вперед, готовые завтра же встать к мировому кормилу, они спешили, уверенные, что родились вовремя. Да, это было счастливое поколение: поколение Аркадия Гайдара, Бориса Горбатова и Виктора Кина - они сами считали себя счастливейшим поколением в истории в том смысле, что, бывает, рождаются люди чуть раньше или чуть позже, чем хотелось бы, а вот они - точнехонько в самое время.

Время шло - «веселое». Словно чувствовали они: такое мгновенье в истории не повторяется. Они были - ровесники дела и юношами попали на пир славы. Такими же юношами, лихими романтиками, остались они навсегда; и позднее, потом, когда взбудораженная жизнь стала входить в стальные берега, они тосковали и томились, ища себе дела, и мучались оттого, что ни зрелость, ни старость не могли одолеть в их сознании того сабельного блеска, с которым история прорубила им путь из мальчиков - прямо в вечность.

Павел Корчагин стал одним из ярчайших символов этого поколения. Детство отковывает в нем именно тот психологический рисунок, который нужен. Драчун, вынужденный надеяться на свои силы, маленький аскет, не знающий, что такое роскошь, вечный кочевник, пересаживающийся с паровоза на коня, Корчагин создан для той эпохи, которая подхватила его. Трудно даже сказать, кто кого создал - эпоха Корчагина или Корчагин эпоху; книжка Н. Островского неотрывна от породившего ее исторического момента.

(из книги Льва Аннинского «Обручённые с идеей», 285 слов)

6

Поучительно замечать, как на­родный глаз и народный ум возвращаются к своим героям, в мно­гообразном подвиге которых выражена душа народная.

Герои во время их стремительного подвига и не подозревали, что они являются выразителями стран, выразителями самой ценной конденсированной психологии. Они творили Благо. Они следовали своему непосредственному зову сердца. Иначе они и не могли бы действовать, ибо иначе они не были бы теми самыми героями, память о которых не только живет, но и возносится и углубляется в проницательности народной. Иногда может показаться, что имя героя, выразителя народной души, затемнено и точно отложено в какие-то дальние хранилища; но не от беззаботности это. Океанская волна тоже имеет свой ритм, и, рассыпавшись ве­ликолепным гребнем, она как бы исчезает только для того, чтобы опять набухнуть и кристаллизоваться в новом великолепии.

Как бы ни болело сердце русское, где бы ни искало оно реше­ние правды, но имя Святого Сергия Радонежского всегда останется тем прибежищем, на которое опирается душа народа. Будет ли это великое Имя в соборе, будет ли оно в музее, будет ли оно в книгохранилище, оно неизменно пребудет в глубинах души народной. Не затемнится в существе своем Имя Святого Сергия, не затемнится во множестве других имен - сокровище души народной, от древних и до многих современных. Тогда, когда нужно, народ опять обращается к выразителю своей сущности.

(из очерка Н.К.Рериха «Душа народов», 208 слов)

7

Есть читатель - некультурный. Читатель - понаслышке. Отличительная черта такого читателя - неразборчивость, отсутствие способности ориентироваься.

По наслышке, по наглядке, по либретто и по хрестоматиям - и по либретто больше, чем по хрестоматиям! - вот знакомство русского обывателя с Пушкиным.

- Что вы любите у Пушкина? - Все. - Ну, а больше всего? - Евгения Онегина. - А из лирики? - Пауза. - Иногда - хрестоматическая реминисценция: "Зима. Крестьянин торжествует". Иногда - ассоциация по смежности - "Парус".

Из прозы, непреложно, "Капитанская дочка". Пушкинского Пугачева не читал никогда.

В общем, для такого читателя Пушкин нечто вроде постоянного юбиляра, только и делавшего, что умиравшего (дуэль, смерть, последние слова царю, прощание с женой и пр.).

Такому читателю имя - чернь. О нем говорил и его ненавидел Пушкин, произнося "Поэт и чернь". Чернь, мрак, темные силы, подтачиватели тронов несравненно ценнейших царских. Такой читатель - враг, и грех его - хула на Духа Свята.

В чем же этот грех? Грех не в темноте, а в нежелании света, не в непонимании, а в сопротивлении пониманию, в намеренной слепости и в злостной предвзятости. В злой воле к добру.

(из эссе Марины Цветаевой «Поэт о критике», 180 слов)

8

Николая Алексеевича Заболоцкого обыкновенно не вспоминают в одном ряду с Мандельштамом, Цветаевой, Пастернаком, Ахматовой - даже с ближайшим ему из «олимпийцев», Велимиром Хлебниковым. Он не вошел в плеяду ярчайших звезд новой русской поэзии, которая за последние десятилетия привлекла к себе внимание мира, почти как «русский роман» век назад. Быть может, дело в том, что поэтический мир Заболоцкого не приобрел какой-то последней, чеканной завершенности - и его имя не стало знаком, способным при упоминании вызвать в уме целую художественную вселенную.

А между тем, Заболоцкий начинал какую-то новую речь. Ему открывалась своя музыка. Его струне резонирует в душе что-то, чего другие поэты не затрагивали. Есть особая доверительность и честность в его слове. Начерно можно сказать так: это музыка тихо и целомудренно переживаемой беды. Осторожно приоткрытая потаенность. Если настроить зрение на Заболоцкого и потом посмотреть этими глазами на других поэтов, многие прекрасные образы и строки удивят своей как будто нескромностью: почему автор так уверен в том, что говорит, - будто его словами движет нечто превышающее его, нечто надчеловеческое и неопровержимое? Заболоцкому не дано забыть о человеческой беспомощности.

Только Некрасов обладал подобной Заболоцкому чуткостью к боли, настроенностью на неслышный другим стон. Но у Некрасова страдание - это стихия человеческой, и даже уже, российской жизни. Заболоцкий же в этом освещении видит весь космос, полный неуслышанных, безымянных существ, «малюток вселенной», безропотно претерпевающих и свое умирание, и свою жизнь, и краткость ее, и длительность - с непроясняемым смыслом:

О сад ночной, о бедный сад ночной,
О, существа, заснувшие надолго!
О, вспыхнувший над самой головой
Мгновенный пламень звездного осколка!

(из статьи Ольги Седаковой «О Николае Заболоцком», 246 слов)

9

Представление о поэте как о завзятом донжуане появилось сравнительно недавно. Однако отношение античности к поэту в общем и целом было возвышенней и благоразумней. Это связано как с политеизмом, так и с тем обстоятельством,что публике приходилось полагаться на поэтов в увеселениях. Поэтов почитали за лиц, приближенных к божествам: в общественном сознании они занимали место где-то между предсказателями и полубогами. Мало того, сами божества зачастую были их аудиторией, как свидетельствует миф об Орфее, который к тому же ярко иллюстрирует представления древних о цельности чувств поэта. Орфей отнюдь не Дон Жуан. Он так потрясен смертью своей жены Эвридики, что олимпийцы, не в силах более терпеть его стенания, разрешают ему сойти в преисподнюю, чтобы вывести ее. То, что из этого путешествия ничего не выходит, только доказывает интенсивность чувств поэта к своей возлюбленной, а также, безусловно, понимание древними всех тонкостей вины. Судьба Орфея указывает на моногамный характер страсти, по крайней мере, этого поэта. Хотя древние не слишком высоко ставили моногамность, следует отметить, что они не впадали и в противоположную крайность и в верности усматривали особую добродетель своего главного поэта. В общем, помимо возлюбленной, женское общество поэта древности ограничивалось лишь его Музой.

"Для мужчины образ девушки - несомненно, образ его души", - написал один русский поэт, и именно это стоит за подвигами Тезея или св. Георгия, поисками Орфея и Данте. Явная хлопотность этих предприятий свидетельствует о мотиве ином, нежели чистая похоть. Другими словами, любовь - дело метафизическое, чьей целью является либо становление, либо освобождение души. Что есть и всегда было сутью лирической поэзии.

(из эссе Иосифа Бродского «Altra Ego», 247 слов)