В.А.Гольцев, составляя свою лекцию о прекрасном в искусстве, обратился ко мне с просьбой высказать свой взгляд на тот вопрос, который занимал его. Я на словах высказал ему то, каким образом я для себя когда-то разрешил вопрос о том, как провести ту черту, которая отделила бы ложное искусство от настоящего. Желая точнее выразиться, я таким образом записал это:

Произведение искусства хорошо или дурно от того, что говорит, как говорит и насколько от души говорит художник.

Для того, чтобы произведение искусства было совершенно, нужно, чтобы то, что говорит художник, было совершенно ново и важно для всех людей, чтобы выражено оно было вполне красиво, и чтобы художник говорил из внутренней потребности и, потому, говорил вполне правдиво. Для того, чтобы то, что говорит художник, было вполне ново и важно, нужно, чтобы художник был нравственно просвещенный человек, а потому не жил бы исключительно эгоистичной жизнью, а был участником общей жизни - человечества.

Для того, чтобы то, что говорит художник, было выражено вполне хорошо, нужно, чтобы художник овладел своим мастерством так, чтобы, работая, так же мало думал о правилах этого мастерства, как мало думает человек о правилах механики, когда ходит. А чтобы достигнуть этого, художник никогда не должен оглядываться на свою работу, любоваться ею, не должен ставить мастерство своей целью, как не должен человек идущий думать о своей походке и любоваться ею, а только думать о том, чего он хочет достигнуть через свое искусство, точно так же, как путешественник о том направлении, по которому ему следует итти.

Для того же, чтобы художник выражал внутреннюю потребность души и потому говорил бы от всей души то, что он говорит, он должен, во-первых, не заниматься многими пустяками, мешающими любить по настоящему то, что свойственно любить, а во-вторых, любить самому, своим сердцем, а не чужим, не притворяться, что любишь то, что другие признают или считают достойным любви. И для того, чтобы достигнуть этого, художнику надо делать то, что делал Валаам, когда пришли к нему послы и он уединился, ожидая бога, чтобы сказать только то, что велит бог; и не делать того, что сделал тот же Валаам, когда, соблазнившись дарами, пошел к царю, противно повелению бога, что было ясно даже ослице, на которой он ехал, но не видно было ему, когда корысть и тщеславие ослепили его.

Из того, до какой степени достигает произведение искусства совершенства в каждом из этих трех родов, вытекает различие достоинств одних произведений от других.

Могут быть произведения 1) значительные, прекрасные и мало задушевные и правдивые; могут быть 2) значительные, мало красивые и мало задушевные и правдивые, могут быть 3) мало значительные, прекрасные и задушевные и правдивые и так далее во всех сочетаниях и перемещениях.

Все такие произведения имеют свои достоинства, но не могут быть признаны совершенными художественными произведениями. Совершенным художественным произведением искусства будет только то, в котором содержание будет значительно и ново, и выражение его вполне прекрасно,

и отношение к предмету художника вполне задушевно и потому вполне правдиво.

Такие произведения всегда были и будут редки. Все же остальные произведения, несовершенные, сами собой разделяются по основным условиям искусства на три главные рода: 1) произведения, выдающиеся по значительности своего содержания, 2) произведения, выдающиеся по красоте формы, и 3) произведения, выдающиеся по своей задушевности и правдивости, но не достигающие, каждое из них, того же совершенства в двух других отношениях.

Все три рода эти составляют приближение к совершенному искусству и неизбежны там, где есть искусство. У молодых художников часто преобладает задушевность при ничтожности содержания и более или менее красивой форме, у старых, наоборот; у трудолюбивых профессиональных художников преобладает красота формы и часто отсутствует содержание и задушевность.

По этим трем сторонам искусства и разделяются три главные ложные теории искусства, по которым произведения, не соединяющие в себе всех трех условий и потому стоящие на границах искусства, признаются не только за произведения, но и за образцы искусства.

Одна из этих теорий признает, что достоинство художественного произведения зависит преимущественно от содержания, хотя бы произведение и не имело в себе красоты формы и задушевности. Это так называемая теория тенденциозная.

Другая признает, что достоинство произведения зависит от красоты формы, хотя бы произведение и было ничтожно и отношение к нему художника лишено было задушевности; это теория искусства для искусства. Третья признает, что все дело в задушевности, в правдивости, что, как бы ни ничтожно было содержание и несовершенна форма, только бы художник любил то, что он выражает, произведение будет художественно. Эта теория называется теорией реализма.

И вот, на основании этих ложных теорий, художественные произведения не являются, как в старину, одно, два по каждой отрасли в промежуток времени одного поколения, а каждый год в каждой столице (там, где много праздных людей) являются сотни тысяч произведений так называемого искусства по всем его отраслям.

В наше время человек, желающий заниматься искусством, не ждет того, чтобы в душе его возникло то важное, новое содержание, которое бы он истинно полюбил, а полюбя, облек бы в соответственную содержанию форму, а или, по 1-й теории, берет ходячее в данное время и хвалимое умными, по его понятию, людьми содержание и облекает его, как умеет, в художественные формы, или, по 2-й теории, избирает тот предмет, на котором он более всего может выказать свое техническое мастерство, и с старанием и терпением производит то, что он считает произведением искусства. Или еще, по 3-й теории, получив приятное впечатление, берет то, что ему понравилось, предметом произведения, воображая, что это будет художественное произведение потому, что ему это понравилось. И вот является бесчисленное количество так называемых художественных произведений, которые могут быть использованы, как всякая ремесленная работа, без малейшей остановки; ходячие модные мысли всегда есть в обществе, всегда с терпением можно научиться всякому мастерству и всегда всякому что-нибудь да нравится.

И из этого-то и вышло то странное положение нашего времени, в котором весь наш мир загроможден произведениями, претендующими быть произведениями искусства, но отличающимися от ремесленных только тем, что они не только ни на что не нужны, но часто прямо вредны.

Из этого вышло то необыкновенное явление, явно показывающее путаницу понятий об искусстве, что нет такого так называемого художественного произведения, о котором бы в одно и то же время не было двух прямо противоположных мнений, исходящих от людей одинаково образованных и авторитетных.

Из этого же вышло и то удивительное явление, что большинство людей, предаваясь самым глупым, бесполезным и часто безнравственным занятиям, т. е. производя и читая книги, производя и глядя картины, производя и слушая музыкальные и театральные пьесы и концерты, совершенно искренно уверены, что они делают нечто очень умное, полезное и возвышенное.

Люди нашего времени как будто сказали себе: произведения искусства хороши и полезны, надо, стало быть, сделать, чтобы их было побольше. Действительно, очень хорошо бы было, если бы их было больше, но горе в том, что можно делать по заказу только те произведения, которые вследствие отсутствия в них всех трех условий искусства, вследствие отсутствия, разъединения этих условий, понижены до ремесла. Настоящее же художественное произведение, включающее все три условия, нельзя делать по заказу, нельзя потому, что состояние души художника, из которого вытекает произведение искусства, есть высшее проявление знания, откровение тайн жизни.

Если же такое состояние есть высшее знание, то и не может быть другого знания, которое могло бы руководить художником для усвоения себе этого высшего знания.

Как четвёртого числа
Нас нелёгкая несла
Горы отбирать,
Горы отбирать.

Барон Вревский генерал
К Горчакову приставал,
Когда подшофе,
Когда подшофе.

«Князь,возьми ты эти горы,
Не входи со мною в ссору,
Не то донесу,
Не то донесу».

Собирались на советы
Все большие эполеты,
Даже Плац-бек-Кок,
Даже Плац-бек-Кок.

Полицмейстер Плац-бек-Кок
Никак выдумать не мог,
Что ему сказать,
Что ему сказать.

Долго думали, гадали,
Топографы всё писали
На большом листу,
На большом листу.

Гладко вписано в бумаге,
Да забыли про овраги,
А по ним ходить,
А по ним ходить…

Выезжали князья, графы,
А за ними топографы
На Большой редут,
На Большой редут.

Князь сказал: «Ступай, Липранди».
А Липранди: «Нет-с, атанде,
Нет, мол, не пойду,
Нет, мол, не пойду.

Туда умного не надо,
Ты пошли туда Реада,
А я посмотрю,
А я посмотрю…»

Вдруг Реад возьми да спросту
И повел нас прямо к мосту:
«Ну-ка, на уру,
Ну-ка, на уру».
Веймарн плакал, умолял,
Чтоб немножко обождал.
«Нет, уж пусть идут,
Нет, уж пусть идут».

Генерал же Ушаков,
Тот уж вовсе не таков:
Всё чего-то ждал,
Всё чего-то ждал.

Он и ждал да дожидался,
Пока с духом собирался
Речку перейти,
Речку перейти.

На уру мы зашумели,
Да резервы не поспели,
Кто-то переврал,
Кто-то переврал.

А Белевцев-генерал
Всё лишь знамя потрясал,
Вовсе не к лицу,
Вовсе не к лицу.

На Федюхины высоты
Нас пришло всего три роты,
А пошли полки,
А пошли полки!..

Наше войско небольшое,
А француза было втрое,
И сикурсу тьма,
И сикурсу тьма.

Ждали - выйдет с гарнизона
Нам на выручку колонна,
Подали сигнал.
Подали сигнал.

А там Сакен-генерал
Всё акафисты читал
Богородице,
Богородице.

И пришлось нам отступать,
Растуды же ихню мать,
Кто туда водил,
Кто туда водил.

Распроклятый француз-англичанин,
Возмутил ты чалму на нас.
Наипаче он налегает
На стрелковый третий баталион.
Пули, ядра нам знакомы,
Картечь, бомбы нипочем
Заряжайте ружья поскорее,
Французов встретим мы в штыки.
Пушки, ядра полетели,
Точно с неба сильный град.
Заставил он все пути-дорожки,
Хотел с голоду нс заморить.
Мы рогатую его скотинку,
В чистом поле всю перевели,
Мы резать её не щадили,
Мы варили, жарили, пекли.
Вместо соли посолили
Из патронов мелким порохом,
С горя трубочки закурили
И распростились с родной сторонкой:
«Ты прощай, родная сторонка,
Одесса славный городок.
Наши матери, наши родные
Остаются вечно горевать,
Наши батюшки родные
Остаются вечно работать,
Наши жёны, жёны молодые
Остаются в доме не при чём,
Наши деточки малолетние
Остаются вечно сиротать».

Какой тут дышит мир! Какая славы тризна
Средь кипарисов, мирт и каменных гробов!
Рукою набожной сложила здесь отчизна
Священный прах своих сынов.

Они под землей отвагой прежней дышат...
Боюсь, мои стопы покой их возмутят,
И мнится, все они шаги живого слышат,
Но лишь молитвенно молчат.

Счастливцы! Высшею пылали вы любовью:
Тут что ни мавзолей, ни надпись - всё боец,
И рядом улеглись, своей залиты кровью,
И дед со внуком и отец.

Из каменных гробов их голос вечно слышен,
Им внуков поучать навеки суждено,
Их слава так чиста, их жребий так возвышен,
Что им завидовать грешно...

<4 июня 1887>